Андрей РОГОЗЯНСКИЙ

 

Запад доминирует. Но это не значит, что он прав

 

Чаще всего полагают, что развал СССР подтвердил превосходство Запада. Демократия и рынок, в соответствии с таким мнением, исторически зарекомендовали себя с наилучшей стороны, как универсальные для всех стран и народов. Насколько правомерны данные утверждения?

Факт - что в настоящее время Запад доминирует, а социализм рухнул. Что же до абсолютной правоты и универсальности западной модели, то здесь можно думать по-разному. В совершающемся китайском рывке сама современность переплавляется в новый субстрат. Малозначащим, отвлеченным оказывается мышление в терминах социализма и капитализма, централизованного хозяйства и рынка, плана и конкуренции, Запада и Востока. Человечество заново открывает для себя актуальность таких категорий, как порядок, стабильность, дисциплина, самоограничение, способность напряженно трудиться, национальное чувство.

Что до социализма, он имел много достоинств - в стремлении преодолеть социальное неравенство, наладить широкое коллективное сотрудничество взамен индивидуализма и конкуренции, объявить приоритет ценностей труда, образования, культуры и нравственности над идеологией накопительства и потребления. Увы, напряжение сил на каком-то этапе улетучилось из советской истории; каждый предпочел попросту "хорошо жить". Общественные идеалы остались далекими от действительности.

Но, обратившись на Запад, мы застанем и там приблизительно ту же картину: общество едва ли близко к осуществлению заявленных собственных принципов. Лозунги о правах человека, демократии, свободе рыночной инициативы и конкуренции также остаются во многом пустой декларацией. Говорим ли мы о свободе слова или свободе политической деятельности, ясно, что реальное место всего этого в жизни не слишком значительно. Можно создавать свое собственное политическое объединение, но оно, увы, никого не объединит; можно открыто критиковать власти, но до этого не будет никому дела. Как это не парадоксально, у человечества до сих пор нет подтверждений работоспособности и эффективности рынка и демократии. Едва ли можно привести пример хотя бы одного государства или одной экономики, в которых базовые ценности последних получили бы прямое и полное претворение.

Несомненно, западная идеология выросла и во многом исходит из представления о независимости хозяйствующего субъекта. Думают даже, что именно рыночной свободе Запад обязан своим процветанием и перевесом над социалистическим лагерем. Однако нельзя путать вещи местами. Одно дело - это отсутствие запрета и другое - реальная свобода возможностей. На пути к рыночному успеху существует множество своих препятствий, ограничивающих экономические возможности ничуть не меньше, чем пресловутые "план и уравниловка".

На практике от деловых качеств, умения вести конкурентную борьбу зависит, увы, далеко не все в бизнесе. Характер любого из современных предприятий принципиально определяется термином "кредитный". В общем смысле это означает то, что первостепенное значение имеет не сам товар или его свойства, но масштабы средств, задействованных для "раскрутки проекта", - выход на рынки, организацию продаж, формирование новых сегментов спроса и пр. Свободного же рыночного пространства давно нет. Ниши поделены, и конкуренты из ниоткуда не появляются. Даже средний проект предполагает стартовые затраты в десятки миллионов долларов. На получение кредитов такого размера и на продвижение товара на и без того перенасыщенный рынок случайные люди не претендуют: как правило, это уже известные компании, заручившиеся необходимыми связями и рекомендациями и осуществляющие экспансию в смежные сферы.

То же самое "право сильного" еще более откровенно проявляет себя в международной торговле. Ключевым в успехах западных фирм было и остается их превосходство в возможностях, силовой метод, та исключительная пробивная мощь, при которой громадные аккумулированные средства, отлаженные каналы транснационального влияния исключают вероятность для менее развитой периферии наладить открытое и честное рыночное противоборство, а сводят все к переделу контролируемых сфер в ограниченном кругу фаворитов.

Говоря о якобы действующих законах саморегулирования и саморазвития рынка, нельзя не отметить общей утопичности этой теории. Великая Депрессия конца 1920-х - начала 1930-х годов наглядно показала всю тщетность надежд на всесилие и правду рыночной стихии. Масштабный кризис начался с краха биржи в Нью-Йорке: акции упали в цене в 10 раз, пошатнулся курс доллара, производство сократилось вдвое, нарушилась вся система финансовых и ценовых показателей. Сотни тысяч людей разорились; уровень безработицы достиг 25%. Бедствия распространились и на Западную Европу. Здесь положение оказалось во многом еще более трагичным, нежели за океаном. В частности, безработица в некоторых европейских странах доходила до 35% (притом, что многие семьи тогда обходились одним кормильцем, и реальная доля населения, оставшегося без заработка, на деле составляла от 50 до 70%).

Пять лет непрерывных бедствий с 1929 по 1933 годы, когда в одном только Нью-Йорке случилось 10 тысяч голодных смертей, развеяли иллюзии о стихийном рыночном развитии. На горьком опыте Запад убедился в том, что раскрепощенные производство и конкуренция сами по себе еще не ведут к оптимальному результату. Дают знать о себе т.н. "провалы в координации", при которых стихийная, освобожденная от всяческих ограничений конкуренция мешает принимать решения, способствующие наилучшей работе. Именно на это обратил внимание знаменитый экономист Кейнс, предлагая программу самых жестких государственных мер для преодоления кризиса. Кейнс доказал, что существуют множество случаев, в которых рынок, оставленный без централизованного регулирования, приходит в коллапс либо работает на уровне гораздо ниже своих потенциальных возможностей.

С тех пор западные экономики, так или иначе, подвергаются внешним корректировкам. Мобилизационная модель Кейнса в общих чертах оставалась в ходу в США на протяжении почти половины столетия, составляя основу официальной промышленной стратегии. Все чаще кейнсианскую экономику вспоминают и в последние годы - курс на либерализацию рынка, открытый администрацией Рейгана в конце 1970-х, на первых порах обеспечил ускоренный экономический рост, но теперь обнаруживает все больше пробелов и отрицательных следствий. Чрезвычайно разросся частный спекулятивный сектор, в то время как государственные возможности регулирования ослабли. Все поразительно напоминает канун Великой Депрессии: крупные корпорации "надувают" бухгалтерскую отчетность, финансовые пирамиды и доллар утрачивают стабильность, дорожают золото и сырье, усиливается угроза дефолта; власти же не имеют резервов и рычагов воздействия, способных закрыть бреши и поддержать управляемость отраслей, вошедших в кризисное состояние.

Еще сильнее, чем официальная политика государства, на работе рынка отражаются факторы теневого влияния. Финансово-промышленные элиты, на содержании которых чаще всего находятся элиты официальные, давно взяли под свой контроль реальную ситуацию. Отнюдь не стихией спроса и предложения, естественно-конкурентным отбором диктуется большинство важнейших решений: за всем этим стоят соглашения олигархов. Классикой мировой торговли стала осуществляемая с 1919 г. процедура так называемого "фиксинга Ротшильда", определяющая основные биржевые параметры: стоимость драгоценных металлов, паритеты национальных валют. Узкий круг лиц из пяти-семи человек, заседающий два раза в сутки в лондонском банке Ротшильдов под председательством представителя их семейства, стал назначать цены на золото и валютные курсы. Каждый из присутствующих представлял интересы крупных и влиятельных банковских групп и транснациональных компаний. Затем данные очередного "фиксинга" мгновенно передавались в Нью-Йорк, Цюрих, Париж, Сингапур, Гонконг и другие центры торговли, давая основу для формирования остальных показателей на рынках валюты, сырья, ценных бумаг. И, если еще первоначально денежное обращение опиралось на принцип т.н. "золотого инварианта", то с конца 1960-х, когда США в одностороннем порядке отказались обеспечивать доллар золотом, соотношение национальных денежных единиц стало определяться субъективной позицией участников лондонских заседаний.

Итак, в мелком бизнесе две булочные, расположенные на одном перекрестке, возможно, и ощущают на себе действие конкуренции. Но по экономике в целом удельный вес рыночных механизмов не так уж серьезен. Классический капитализм не выдерживает одного-единственного возражения: производителям и торговцам гораздо легче совместно заставить покупателя переплатить за товар, нежели соревноваться и портить нервы друг другу. С некоторого момента корпоративные интересы встают вперед интересов общечеловеческих или демократических. Среда бизнеса рождает неформальный сговор, который нельзя зафиксировать и за который нельзя привлечь к ответственности. Даже, наоборот, при необходимости сила закона (как, например, антидемпингового) может быть легко направлена против того участника рынка, который отказывается действовать согласованно с остальными.

В течение полутора десятилетий реформ нашему соотечественнику на собственном опыте довелось встретиться с множеством различных коммерческих уловок: рекламными обещаниями-трюками, обманывающей глаз упаковкой, продуктами с искусственными добавками, имитирующими вкус более дорогих натуральных и пр. Все это - не чья-либо личная недобросовестность. Таков прямой результат деятельности "свободного рынка", оставляемого без контроля и целиком отданного извлечению максимальной прибыли и сокращению издержек.

В ситуации "свободного рынка" экономика перестает быть собственно "экономикой", как ее трактовали Аристотель и основатели теории капитализма XIX в. - искусством ведения частного хозяйства и производства продукта, а превращается в совокупность приемов по "деланию денег" при минимальных затратах, в т.ч. и целиком виртуальными способами, как, например, в финансовых операциях и информационном бизнесе. За прошедшие 25 лет прирост биржевых показателей совершался в среднем с темпом 20-30% в год; в то же время реальный производительный сектор развивался с темпами всего в 2-3% в год. Успехи финансового капитала при этом были в значительной степени связаны с глобальными спекуляциями, направленными против национальных экономик и денежных единиц. В частности, в 1980-е годы экспансия направлялась на подрыв экономик крупнейших латиноамериканских стран: Бразилии и Аргентины, а 1990-е годы прошли под знаком "выкачивания" колоссальных ресурсов и средств из бывшего социалистического лагеря. Различными способами: вывозом капитала и дешевых ресурсов, приватизацией собственности по бросовой стоимости, лоббированием своих интересов и подкупом должностных лиц, "обвалом" фондовых рынков и валютных курсов, использованием дешевой рабочей силы, захватом новых рынков и устранением конкурентов Западу в мировом масштабе удалось присвоить себе многие триллионы. То, что международным дельцам приносило громадную прибыль, оборачивалось крахом для слабых экономик, общественными потрясениями и страданиями десятков и сотен миллионов людей.

В структуре экономической деятельности стран Запада наблюдается тот же отход от производительных форм. Непомерно раздута сфера услуг, которая в США и Канаде охватывает до 80% всех работающих. В стоимости продукта львиную долю занимают рекламные и маркетинговые расходы. В среднем до 20% цены покупатель платит за рекламные имидж и брэнд; еще 10-15% - за красочную упаковку. Некоторые группы товаров, как, например, косметика, парфюмерия, медикаменты, ювелирные украшения, спиртные напитки и табачные изделия, и вовсе на 70-80% состоят из рекламы и привлекательного внешнего вида.

Потребительская сфера невероятно затратна. В Соединенных Штатах, к примеру, ВВП (внутренний валовой продукт) на 2/3 относится к внутреннему потреблению, т.е. по существу проедается. Для сравнения, в СССР этот же показатель составлял примерно 1/5, а 4/5 направлялись на капитализацию, разного рода проекты системного развития: инфраструктуру, промышленность. Советское время имело свой недостаток, так как ресурсы и деньги перераспределялись волюнтаристски, на основе политических решений и без должного учета хозяйственных механизмов и интересов. Непомерную нагрузку советская экономика несла, в частности, в виде расходов на оборону и помощь социалистическим странам. И все-таки государство располагало значительными возможностями и ресурсами, неизмеримо большими, чем в настоящее время. Только теперь мы до конца понимаем, что это такое, когда по всей стране обновляются фонды и оборудование предприятий, работают сотни научных центров, внедряются новые изобретения, прокладываются транспортные пути, осваивается Север, вводятся в эксплуатацию месторождения, строятся целые города, растет число школ, поликлиник, спортивных объектов, лагерей отдыха, пансионатов.

В сущности, с демократической идеей во всем мире дело обстоит не гладко. Как повсеместно показывают примеры последних президентских и парламентских выборов, в них принимает участие лишь около половины избирателей. Оставшиеся безучастны к политике и общественному управлению или, напротив, таким образом протестуют против широко практикуемых механизмов политических манипуляций. Тенденция к снижению электоральной активности заметна даже по Соединенным Штатам, где к выборному праву всегда относились как к праву священному. Если в 1960 г. за кандидатов в президенты голосовали 63% американцев, то в 1996 г. удалось собрать только 49% голосов. В 2000 г. этот показатель составил 51% всех избирателей. Еще меньше интерес к выборам на местном и муниципальном уровнях, в некоторых случаях не удается преодолеть нижнего порога явки, установленного на отметке всего в 20-25%. А это значит, что фиктивной становится вся многопартийная политическая система и идея государства как общественного консенсуса. Действующие правительства получают мандат власти от абсолютного меньшинства: приблизительно в четверть голосующих граждан (чуть более 50% от пришедшей на выборы половины); местные представительства - от еще более скудной доли в 10-15%.

За пределами западного сообщества большинство стран смотрят на демократию как на формальность, которой по тем или иным причинам следует держаться. Демократическому представительству здесь никто не придаст всеохватного, почти что сакрального смысла.

Странно, но честнее всего в парламентаризм, демократию, гласность и рынок в настоящий момент взялся играть наш соотечественник. Во-первых, потому что привык абсолютизировать западный строй. Во-вторых, потому что всему верит и по-прежнему рвется быть "впереди планеты всей". В-третьих, потому что не может ни дня прожить без новой религии "светлого завтра". И воплощает ее - с упорством, достойным лучшего применения и удивляющим целый мир. "Российские либералы, - констатирует лауреат Нобелевской премии по экономике Дж.Стиглиц, - использовали для реформ большевистский подход".

Но и при всех усилиях рынок у нас получается еще хуже, чем план, а выборный процесс остается чистой воды условностью. Ведь, даже будучи декоративной, ограниченной, демократия встает нашему обществу в дорогую цену. Политика и экономическая программа неминуемо приобретают популистский оттенок, преемственность курса и долгосрочное планирование из-за частых перевыборов и постоянной смены руководящих лиц достигается с трудом, решения, принятые одной администрацией, зачастую не подтверждаются другой. Выборные процедуры путают карты, вызывают непреодолимые сложности даже для Соединенных Штатов, которые любят представляться "гарантом и эталоном прав и свобод".

Подводя итог, скажем: да, в холодной войне Западу удалось победить. Но от этого его собственные проблемы никуда не исчезли. Слишком часто демократия и рынок действуют против себя. И все упомянутые тупики и противоречия едва ли способны рекомендовать западную модель с положительной стороны.

 

 

                                                                                                                                            


      Отправить сообщение admin@intellectual.org.ua с вопросами и замечаниями об этом веб-узле.  По вопросам размещения материалов: - направляйте Ваши   материалы и письма по адресу: redaktor@intellectual.org.ua  

 БЮРО РАССЛЕДОВАНИЙ ФОНДА ВЕТЕРАНОВ ВНЕШНЕЙ РАЗВЕДКИ: тел. 8 (067) 404-07-24  e-mail:  rass@intellectual.org.ua